Валерий Рондель: «В моей архитектуре — никакого бунта»

[vc_row][vc_column width=»2/3″][vc_custom_heading source=»post_title» google_fonts=»font_family:Roboto%3A100%2C100italic%2C300%2C300italic%2Cregular%2Citalic%2C500%2C500italic%2C700%2C700italic%2C900%2C900italic|font_style:700%20bold%20regular%3A700%3Anormal» css=».vc_custom_1579243599904{margin-bottom: 20px !important;}»][stm_post_details css=».vc_custom_1579243641343{margin-bottom: 20px !important;}»][vc_single_image image=»4173″ img_size=»full» alignment=»center» css=».vc_custom_1579244054171{margin-bottom: 20px !important;}»][vc_column_text css=».vc_custom_1579244509441{margin-bottom: 20px !important;}»]Архитектуру часто называют застывшей музыкой. В жизни нашего сегодняшнего гостя и первое, и второе оказались тесно переплетены. Два этих понятия, а также невероятное чувствование природы и восприятие ее красоты определили его профессиональную стезю и творческий почерк. Мы беседуем с Валерием Раулевичем Ронделем — архитектором, музыкантом, филантропом в творчестве, для которого главное при создании проекта — философия, образ, технология, творческое видение.

 

— Валерий Раулевич, что предопределило ваш выбор профессии?

— Я долго думал над этим вопросом и пришел к странному выводу, что все-таки музыка. Лет в 14–15 с Борисом КОСТИЧЕМ, Евгением ГРЕЦКИМ у нас во дворе мы организовали свою группу. Отец водил меня в БПИ слушать и смотреть, как на практике реализует свое хобби музыкальный ансамбль строительного факультета «Синие гитары». Со старшим братом занимались в студии Сергея Каткова, часто выезжая на пленэры, писали в акварели реку, луг, лес. Может, это и предопределило мою склонность и любовь к природной среде. Музыка, покорившая меня еще в школе, продолжилась и в институте в ансамбле «Менестрели», где мы играли блюз, рок в стиле souljazz. За год до окончания учебы меня пригласили в «Минскгражданпроект» в музыкальный коллектив с белорусским уклоном «Жаўрукі» под руководством Анатолия ШАБАЛИНА. Так вокруг музыки образовался архитектурный круг, а может, и некий философский «Черный квадрат». Благодаря ей я и попал сюда, в мой родной институт.

— Вся Ваша профессиональная судьба тесно связана с институтом «Минскгражданпроект», куда Вы пришли после окончания БПИ. Такая верность — черта характера? Или стечение обстоятельств?

— (улыбается) Это верность месту, виду из окна, первым учителям-коллегам, творческой обстановке. Почему столько прожил здесь? Знаете, за окном виднелась голубая ель, но тогда она была маленькая и видна только с улицы. Это сейчас она переросла пятиэтажное здание института. Из окна был вид на бывшее еврейское кладбище и пустырь, а сейчас — вид на прекрасный парк. На пустыре мы в обед играли в футбол, заряжались энергией, сегодня то же самое делает молодежь. Так что в большой степени вид из окна и спорт предопределили то удовольствие, с которым можно творить, находиться на рабочем месте, иногда отвлекаться для релаксации, чтобы и после работы или пораньше с утра поразмышлять с карандашом в руке не только о текущих объектах, но и о каких-то необыкновенных, красивых, полезных архитектурных решениях.

Несмотря на название улицы Коллекторная, у нас всегда свежий, чистый воздух, летом окна распахнуты настежь. Так мы вдыхаем свежий воздух, а выдыхаем в свет свои идеи, мысли, иногда зрелые, иногда футуристические, но чаще те, которые находятся, формируются и реализуются совместно с заказчиком. Правда, процесс прохождения объекта от чистого листа до реализации практически всегда идет в постоянном конфликте с существующей нормативной системой, а результат, как правило, отличается от идей не в лучшую сторону. Поэтому для автора негласно считается, что самый лучший проект — это тот, который не построен.

— Что Вы имеете в виду?

— В последнее время обязательным стало общественное обсуждение. Это явление порой превращается в некий террор проектировщиков, экспертизы и администрации. Про террор, конечно, гротеск, но в целом явление неоднозначное, потому что не все обязательные указы имеют дальнейшую положительную реакцию. И это требует определенной корректировки. Общественные обсуждения приобрели массовый характер, и наиболее активные люди уже выступают как некие профессиональные обвинители строительства, которое ведется в городе. Экспертизе пришлось частично изменить свою идеологию. Сегодня ей приходится защищать прежде всего саму себя от возможных претензий людей, ссылающихся на существующие ТКП. Причем не только в ответах на письма, но и в судах в качестве экспертов. А человеческая логика сегодня не востребована.

— В одном из интервью Вы как-то признались, что в молодости были хиппи. А хиппи всегда ассоциируются с внутренней свободой, творческими порывами, бунтарством.

— Да, в ранней молодости я предпочитал философию хиппи. Отращивал длинные волосы, занимался музыкой, которая властью не признавалась. Хиппи — это дети цветов, и основу их философии составляют любовь и свобода. Она внутренне в чем-то похожа на буддизм. Хотя тогда этой системы религиозных взглядов я и не знал. Вот таким образом бунтарство и выражалось во внутренней свободе против несвободы. В то время это был протест против лживых лозунгов, железного занавеса. Сегодня внутренняя свобода также необходима любому человеку.

Бунтарство у меня, наверное, заложено в генах. Моего эстонского деда Мартина Ронделя, как врага народа, расстреляли в 1938 году в Питере в Большом доме, а мою любимую бабушку Анну Юрьевну, одну с двумя детьми в 24 часа выслали в Башкирию, где ей приходилось бороться за жизнь. Оказавшись в послевоенном Минске, она воспитывала меня в духе стойкости и любви. Например, любовь и уважение начинаются с самого себя. Когда это присутствует, начинаешь верить в свои силы и, даже не имея абсолютного дарования, можно добиться результата и дарить любовь всем. Моя безвозмездная любовь — это участие в конкурсах, даже если не надеешься на успех. Это саморазвитие, без которого невозможно расти профессионально.

— Удалось ли сохранить такое отношение и ощущение в жизни, в работе?

— В работе это воплотить невозможно. От хиппи осталась только свобода мыслей, которая преследуется всевозможными ограничениями, хотя мысль, которая несет только добро, всегда находит своих последователей. Всем нужно стремиться к освобождению от догм.

А в моей архитектуре — никакого бунта. Все просто: эксплуатируемые крыши — это мое любимое место, мой конек. Мне хотелось бы, чтобы они были в каждой квартире, в каждом доме. Чтобы можно было сделать условно вертикальный сад, огород. Чтобы для общения с природой не нужны были поездки «на дачу». Раньше в этом была необходимость. Сейчас, наверное, переросло в привычку, на генном уровне. Считаю, что возможность устройства «дачи» должна быть там, где ты живешь.

Экологичность архитектурных решений — основа основ для меня. Поэтому мои любимые проекты, которые носят высокоэкологичный характер, остались проектами. Среди них и конкурсные работы, и концептуальные, созданные в институте и в собственной мастерской, которые не удалось реализовать по причине нехватки финансов у заказчиков.

— Получается, за каждый проект приходится сражаться, и не всегда успешно?

— Испытываю огромное неудовольствие тем, как решается земельная политика в городе. Насколько просто могут забрать землю, отданную под объект. Вот у меня дом по ул. Червякова успели построить, а комплекс «Катамаран» — нет. А это уникальный объект. Похожий на него по смыслу есть в Париже и в Москве. Две жилые пластины, а между ними лестнично-лифтовой узел, с дворами-колодцами, что почему-то вызывает массовую критику. Хотя многие стремятся там жить.

Так вот, дом построили, а потом землю у заказчика забрали, хотя там должен был повториться еще один такой дом, а между ними административно-торговый комплекс с ресторанами, клубами. Внешне напоминал тальвег. Это такая энергетическая, экологическая форма, которая свойственна только природе. Тальвег — место, в которое стекается вода. Поэтому дом этот еще назывался «Дом с водопадом». Водопад там планировался искусственный, с такой кинематической структурой, которая может двигаться, шевелиться. И сам дом сделан по принципу кардиограммы. Эта амплитуда может усиливаться, может ослабляться. Как у человека. А там, где он живет, она должна уравновешиваться. Вот так человек и плывет на этом катамаране между походом на работу и приходом с нее, и пульс нормальный, и дыхание есть.

— Над чем работаете сегодня?

— Занимаюсь многофункциональным комплексом с интегрированным жильем, который будет на территории бывшего фарфорового завода. Его уже начали строить. Это шестисекционный 15-этажный жилой дом с террасными крышами, прекрасным видом на Комсомольское озеро и парк Победы. По нему, кстати, проводилось показательное общественное обсуждение. Объект был хорошо принят жильцами, никто никому писем не писал, кровь не портил. Правда, сейчас его реализация удовлетворения не вызывает. У меня есть видение проекта, а у заказчика — совсем другие асоциации. Такая нестыковка и рождает порой конфронтацию. В проекте были заложены и декларированы энергопроизводящие технологии, но для них было необходимо получать необходимые разрешения, от которых заказчик сразу же отказался.

— В чем черпаете вдохновение?

— В природе. Всегда и везде. Даже когда едешь по парку на велосипеде, надо ею напитываться.

— Если бы Вы могли сейчас вернуться в прошлое и снова выбирать профессию, Ваш выбор был бы иным?

— Я думал над этим… Самое главное для меня — ни от кого не зависеть. Например, композитор, художник рассчитывают только на свои силы. И я бы хотел выбрать независимую ни от кого профессию, но, боюсь, все равно стал бы архитектором. И пришел бы в «Минскгражданпроект». Даже когда работать тут не буду, попрошусь приходить, чтобы просто посидеть в своей комнате у окна с прекрасным видом на природу, потому что без этого я уже не могу…(улыбается).[/vc_column_text][stm_post_bottom css=».vc_custom_1579244310527{margin-top: 70px !important;}»][stm_post_comments css=».vc_custom_1579244316790{margin-top: 70px !important;}»][/vc_column][vc_column width=»1/3″][/vc_column][/vc_row]